Menu


Дети донецких подземелий

Специальный корреспондент Сергей ШВЕДКО вновь отправился в Донбасс. Это его вторая командировка в «горячую точку». Ежедневно в редакцию поступают репортажи, в каждой строчке которых особая, пронзительная боль, – ведь он сам уроженец тех мест.

На этот раз Сергей побывал в гостях у семилетнего Никиты Аниськина, который уже второй год живет в бомбоубежище почти на самой линии фронта. Уже давно замечено, что в войну люди становятся суеверными. Вот и сейчас у жителей Донбасса существуют определенные табу. Нельзя говорить слово «последний» – нехорошее это дело, вместо него по поводу и без повода говорят «крайний». Правда, на этот раз все было уместно, мы направлялись в самый западный микрорайон Донецка – Трудовскую, который с трех сторон подковой окружают позиции украинских военных.

Здесь действительно край, и все здесь крайнее, в том числе школа и бомбоубежище, которое уже больше года является вторым домом для полусотни жителей, лишившихся своего родного очага.

Сам бункер находится рядом с шахтой, на одних воротах которой красуется надпись для иностранных «гостей», которых, по сведениям ополченцев, с той стороны немало. «Шахта Трудовская. Welcome to hell».

Здесь действительно был ад, и неоднократно, но сейчас уже несколько дней тихо. Люди немного приходят в себя, почтальоны разносят пенсию, даже работает общественный транспорт. На пороге бомбоубежища, вход в которое посечен осколками, по обе стороны сидят две пожилые женщины. Радуются тишине, солнышку и, как оказалось, гостям: сюда редко кто приезжает. Поздоровались.

– Как вы здесь оказались? 

– Стали бомбить, мы и прибежали, – отвечает Анна Алексеевна, та, что справа. – У меня крышу побило, стекла вылетели, в погреб попало. Да еще и нога болит, если что – не добегу. 
– Ой, господи, будет хоть когда–то конец всему этому? – вздыхает другая, Галина Васильевна. Начало нашего разговора снова наводит ее на невеселые мысли. 
Опять, как часто бывает на Донбассе, пожимаю плечами. Что им сказать?
– Ну а помощь какую-то вам оказывают?
– В последнее время нет. Только пенсию, да гуманитарку раз в месяц получаем. Хорошо, что в последние несколько дней не бахают. Так, один, два раза. Зато снайпер где-то там сидит. На днях двух женщин убил. Одна в огороде была, там ее и убил, скотина. А другая шла с похорон этой, и ее тоже. 
– Ой, мы ж тоже боимся ходить. А то, чего доброго!
– Сейчас хорошо, свет есть, на печках еду варим, а зимой сильно бомбили, два месяца, даже больше, света не было. На кострах готовили. Дров нету, бегали, как стихнет, щепки собирали. 
– Сначала здесь было 260 человек. Спали, сидя на лавках, – места не хватало. Температура внутри – плюс девять. Потом кого-то забрали, кто-то вернулся домой, осталось пятьдесят. У нас и дети есть. Сашенька сейчас в школе, Эвелина ушла домой, а Никита здесь. 
 – Осторожно, там внизу ступенька, – заботливо напутствуют меня, когда я начинаю свой спуск. Но уже поздно. Споткнулся. 
Из открытых входных дверей бьет желтый электрический свет. По обе стороны от стен – кровати не кровати, скорее, какие-то лавки. На вбитых в стены гвоздях висят поношенные вещи. В центре, на импровизированном кухонном столе, – кастрюли, сковородки, несколько зеленых яблок и миска с почищенной картошкой. Вот, в сущности, и весь быт. Как в этих условиях можно жить даже одни сутки – для меня большая загадка. А год? 
В проеме двухстворчатой металлической двери запасного входа – детская фигура. Мальчишка, полненький, стриженный под ноль и в одних трусах. Как оказалось, зовут Никита, а фамилия очень даже замечательная – Аниськин.
– Сколько тебе лет? 
– Семь. Сегодня в первый класс пошел! – с гордостью рапортует мой маленький собеседник.
– Давно здесь?
– Второй год. Давайте там сядем, поговорим, – показывает на место под деревьями, где лежат пять ящиков из-под снарядов. Четыре в качестве скамеек, а пятый – в качестве стола.
– Мы из Марьинки, – вступает в разговор его мать Юлия – молодая женщина с потухшими от отчаяния глазами. – Дом частично разбили. Но там сейчас все заминировали, всю улицу колючей проволокой замотали, все из дома повыносили. Мы вернуться не можем. 
А пацан тянет за руку к своему любимому месту.
– Ну, расскажи, как ты здесь живешь? – пытаюсь  как-то выстроить свой разговор с ним.
– Нормально.
– Чем занимаешься?
– Гуляю. 
– А маму слушаешь?
– Не сильно, – смеется Никита.
– У тебя есть здесь друзья?
– Да. Саша – вот этой бабушки внук, Ярик. Саша – он такой, вообще! Если с ним не гуляешь, он всегда плачет. Спрашивайте меня другие вопросы, серьезные! – вдруг говорит он.
– Тебе страшно?
– Сейчас нет! – опять улыбается во весь рот. – Страшнее всего было, когда бежали из дому. Под «Град» попали. Там рядом двух теть убило. Я растерялся. Не знал, что делать, закричал. Меня мама собой закрыла. 
Эту фразу, сказанную семилетним мальчишкой, не то что осознать, слушать спокойно невозможно. Как дар речи отняло. Минуту сидим молча. 
– Хочешь еще один серьезный вопрос? Когда мир будет?
– Вот этого я уже не знаю.
– Чего ты больше всего в жизни хочешь?
– Чтобы закончилась война, – быстро, но отчетливо говорит маленький старичок.
– А что бы ты хотел сказать тем, кто эту войну начал?
– Я не хочу этого говорить. Но если выключите (кивает на диктофон) – скажу. Пусть они ее быстро заканчивают! – Никита переходит почти на шепот. 
– Кем ты хочешь стать в жизни?
– Шахтером. У меня дед и папа шахтеры.
– Где они сейчас?
– Дед книжку читает здесь, а папа воюет в ополчении. А давайте покажу, где я живу!
Он заводит меня в свой «отсек», где за занавеской живут пять человек, показывает кровать, на которой спит, стол, где собирается учить уроки (уже знает аж пять букв!) и собачку Клепу, которая с ними убежала из Марьинки, и теперь детвора ее тискает.
После показа жилищных условий он переходит к уличным достопримечательностям. 
– Пойдемте туда, там такая дура прилетела из «Града». – В зарослях бурьяна следы воронки. – Яма была вот такая! Только мы ее уже закопали. 
Играть в моего провожатого ему явно очень нравится. И когда начинаю беседовать со взрослыми, он просит подержать диктофон. Помощник!
Истории стариков похожи между собой. Обстреляли дома, прибежали сюда, живут. Из источников существования только пенсия да иногда гуманитарка. А старший здесь – Коля, мужчина лет пятидесяти в камуфляжных штанах и шлепанцах. 
– Я не старший, я на отводе, – объясняет он.
– Это как?
– Если «укропы» прорвутся, до них километра полтора, нужно увести людей.
– Значит, ополченец?
– Нет, был им в прошлом году, а потом «Градом» накрыло, и стал терять зрение. Я бы и не пошел в ополчение – старый уже, но они мою мать убили. В Красногоровке стояли, с охотничьими ружьями. А на нас танками перли. Они и сейчас вокруг стоят.
Он закуривает, задумывается и продолжает:
– Ладно бы немцы пришли, а то свои же, украинцы. Брат двоюродный тогда звонит, говорит: «Я иду тебя защищать». «Слышь, ты, урод, –
отвечаю, – твои уже пришли. Твою тетку – мою мать убили. Приходи, я на тебя через оптику посмотрю». Разок. А через время его мать звонит: лежит он в Харькове, ногу оторвало. Что, дозащищался? Сидел бы дома, трое детей все-таки, – горько резюмирует Коля.
103-я школа – тоже самая крайняя, среди учреждений образования. На входе, как оберег, надпись «Миру – мир!», а выбитые осколками окна заделаны фанерой. Ее неоднократно накрывала украинская артиллерия, прилетало даже на выпускной. И, как говорит директор Татьяна Грачева, они со страхом ждали нынешнего 1 сентября. Но ничего, открылись. Повезло, что в само здание прямых попаданий не было. А то 106-ю вообще разбили.
– Сегодня у нас большая радость, мы получили учебники, – переводит она разговор в позитивное русло. – Учителя их разбирают и говорят: нам не верится, что была война! Настолько быстро сознание перестраивается, особенно когда ты видишь, что здесь бегают дети, что школа живет!
Мы говорим с ней о Никите, и ее радостное настроение как рукой снимает: 
– Утром он пришел и говорит: «Тетя, а вы мне дадите рюкзак? Можно я с детками по школе побегаю?»  Мы ему банку тушенки и немного молока дали, а он: «Пусть мама сначала поест, а я потом, что останется».
– Вообще, день сегодня сложный, – продолжает Татьяна Аркадьевна. – К нам должны были прийти двое деток, которые учились в Марьинке, а теперь у них нет возможности туда ходить. Потом куда-то пропали. Я звоню домой, а отец отвечает, что 31 августа они похоронили маму. Украинский снайпер. Шли с похорон соседки, увидели, что от снарядов загорелись камыши, мужики пошли их тушить, возвращаются, а она уже мертвая. И дети сегодня пришли в школу. Младшая девочка, второклассница, бросилась ко мне, ручонки расставила, обнимает, а я понимаю, что она в каждой женщине маму ищет!.. Мы их сегодня так кохали! И до сих пор все ходим под впечатлением, что их нужно обогреть и обласкать… 
Она нам показывает, как быстрее выехать в центр Петровского района, где уже есть работающие магазины. В «крайнем» супермаркете мы с университетским другом берем тележку и грузим туда все, чего побольше можно купить на наши деньги. Крупу, картошку, сгущенку, паштет с тушенкой, молоко и фрукты. Через полчаса возвращаемся в знакомое уже бомбоубежище, спускаемся и затаскиваем пакеты на общий стол. Первыми подбегают пацаны, наш Никитка и его друг Сашка. 
– О, бананы! – Пока взрослые делят продукты, чтобы получилось поровну, они хватают по одному и радостно, очистив кожуру, поглощают их в три приема.
Глядим на все это, и на душе почему-то становится невыносимо стыдно. Может, за свое благополучие. Мы быстро ретируемся наверх. Стоящий на улице Николай молча жмет руку.

Обратный путь до центра мы тоже молчим. После всего этого нет ни одной достойной темы для разговора.

Источник : http://kubnews.ru



Наверх